24 января

Отлежал себе во сне сердце, теперь оно болит.

Постоянная мелкая взвесь собственной неуместности, как налет ангины на горле - приходится все время сглатывать. Работать не мешает,  кажется, уже ничего не помешает мне работать, не то что неуместность, полное неумение, - ну, неумение так неумение, торопиться мне некуда, у меня все время мира. 
Это очень любопытное состояние: фоновое ощущение счастья встало прочно, как замковый камень в арку, поди его теперь сдвинь хотя бы на милиметр. И в то же время ощущение счастья активного, деятельного, бурного счастья - отодвинулось, как горизонт, и как горизонт, всегда есть и всегда недоситжимо.
Я понимаю - умом и еще каким-то участком внутри себя, - что пока был несчастен вообще,   для счастья деятельного мне не хватало очень мало, чуть поднял голову повыше - ого-го, какие просторы, и все мои! А теперь критерии сместились, и для того, чтобы пить и напиться, нужно наполнять не чашку, а море.
Человек во мне поминутно готов опустить руки, потому что ему-то вполне хватало чашки, что это за вожжи под мантией и вечное томление духа.
Все остальное во мне отодвигает горизонт все дальше, проблема должна быть неразрешима, но решаема, вот тогда внутри, над диафрагмой, становится горячо и ярко, хотя телу при этом приходится куда как тяжело.

Я, наверное, включу в итоге эти письма к тебе - может быть, не конкретно эти, а еще не написанные, - в Белую. 
Потому что пересмотрел все и понял - мне не хватает там взрослого. Там есть старшие и есть подростки (даже более чем), но просто взрослого нет ни одного - да и где его было взять до сих пор. 
Ну, теперь есть.