three_is_one

Так вот, о себе.
К тому же, мне нужно подвести некий итог, потому что явно закончен какой-то этап, я его ощущаю как законченный, хотя пока не назову по имени.
Я написал, что травматик живет в субъективной реальности, а потому в состоянии создать их сколько угодно. Это правда.
Но относительно меня я не знаю, что было раньше, курица или яйцо, моя субъективная реальность или травма.

Тут отступление: первые признаки связной, внятной памяти начались между двенадцатью и тринадцатью годами. Начали проступать куски чего-то, что ощущалось как огромный паззл, как нечто единое, о которого у меня оказываются крошечные фрагменты. Но они были будто помечены - я точно знал, что это куски целого. Потому что побочное фантазирование никуда не делось, как и все дети, я выдумывал истории на основе всего, что видел, зорро-инопланетяне-мушкетеры. Хотя следует признать, конечно, что с момента появления самой идеи паззла эти фантазии сильно угасли. На них не хватало ни времени, ни внимания.

Может быть, дело в пресловутом круглосуточном детском саду. Пять дней в неделю я был предоставлен сам себе и занимал сам себя так, как умел. А я умел рассказывать себе истории. На тот момент, помнится, канва была - "Мифы и легенды Древней Греции" Куна. Я хорошо помню кусты крыжовника на заднем дворе кухни нашего детского сада. Это было идеальное убежище. Я очень полюбил подолгу оставаться один, я бы даже сказал, мне это стало необходимо. Мне потом говорили, что вообще-то реакция могла быть и совершенно другая, что такие привычки в семь лет на пустом месте не вырабатываются.
Что ж, мне приятно думать, что уже тогда это место не было пусто, и потребность подолгу быть одному у меня была от меня-второго, меня-домашнего.
Я поглощал книги, рассказывал истории, пытался совместить окружающих взрослых с тем, что у меня есть собственная жизнь, к ним отношения не имеющая. Пересечения были неприятны, я писал об этом много раз, с их стороны были довольно беспомощные попытки "справиться", с моей - улизнуть от того, как со мной справляются. Это накладывалось на крайнюю возбудимость, как я сейчас понимаю, уложенную на очень устойчивую психику. То есть с одной стороны - амплитуда колебаний эмоций была огромна, видимо, куда больше, чем взрослые ожидали от ребенка семи-восьми лет, а с другой - я воспринимал это все как должное. У меня - так, наверное, и у других так же.
Я еще очень много лет разбирал последствия того, что мне никто не сказал, что у других все совершенно иначе.

Так или иначе, но между двенадцатью и тринадцатью пошла вторая память. Моя субъективная реальность внезапно разрослась до размеров другого мира, с картой, архитектурой, искусством, генеалогическим древом, монотеизмом и абсолютной монархией. И, разумеется, в этом мире был я-второй. Во всяком случае, тогда ударение было еще на том, что меня двое. И первый - это тот, кто учится в школе, рисует и врет родителям.
Видимо, нужно напомнить себе: это самое "внезапно" было не так уж и внезапно. К этому моменту взаимное противостояние с родителями было таково, что я уже дважды пытался сбежать из дому, на второй раз окончательно понял, что вернут.  Что нет среди взрослых никого, кто поверил бы мне на слово, что мне невыносимо жить в этом доме, что я хочу обратно в свой круглосуточный детский сад с кустами крыжовника на заднем дворе, а с ними видеться - два дня в неделю, получать порцию "ты ленивый, глупый, непослушный", после чего быть от них свободным еще неделю.
Я явно отступал в поисках области, куда никто не прошел бы, кроме меня. Я делал себе страну, куда могу уйти в любой момент, откуда меня никогда не станут возвращать в этот дом, и где мне, конечно же, рады. И делал с довольно высокой скоростью.

И вот оттуда идет самая интересная связка моей жизни здесь. Любое состояние "я не могу этого больше вынести" не просто возвращало меня за мою Зеленую дверь, а давало мне еще кусок личности того, кто рос за этой зеленой дверью.
Ко мне возвращалась память обо мне. Для того, чтобы происходили эти "сеансы связи" был, как я теперь понимаю, необходим предельный эмоциональный накал, баланс на грани максимального восприятия и отказа всех систем, обморока. Я довольно рано научился вызывать это состояние чисто физически - дыханием. Гипервентиляция - то, что сопровождает ощущения на грани невыносимости, ну так если создать гипервентиляцию искусственно, довольно легко соскользнуть и в правильный эмоциональный настрой. А оттуда - домой, домой.
И, как я понимаю, все люди в моей жизни делились на тех, рядом с кем "щелкает" и тех, с кем нет. Рядом с теми, с кем "щелкает", я либо восстанавливал память потому, что мог с ними обсуждать мой мир, либо быстро приходил в состояние "невыносимо". Часто, замечу, и то, и другое.

Вторая личность набирала силу рядом со мной, во мне. У моего второго вообще не было проблемы родителей - они умерли в его приблизительные восемь. У моего второго не было проблемы Значимого Старшего - он был. И лучший из всех, кого только можно представить. Я много раз говорил, что если бы его не было на самом деле, его бы стоило выдумать.
И вот, живет себе человек, у него в анамнезе две памяти и, следовательно, два набора действий. Там, где на меня давили или пытались "справиться", я подставлял травму себя-первого - все люди тупые уроды, положиться ни на кого нельзя, а я - лентяй и тупица в их глазах. Там, где этого давления не было - я подставлял себя-второго. И все, что я успевал делать, я делал на втором, конечно же.
Но как только я входил в состояние себя-второго, меня охватывало отчаянье. Боже мой, я сижу здесь, совершенно один, дом бог знает где, тело чужое, мир чужой, количество чувств и возможностей - куцее и неполноценное. Первое, что мне приходило в голову, когда я в те годы ненадолго приходил в себя - это вопрос "что я тут делаю", отчаянье и желание как можно скорее покончить с собой, потому что это самый короткий путь домой. Я все равно сюда целиком не прорасту, делать мне здесь нечего - ну и так далее.
А память между тем набиралась и набиралась. Я сознательно и последовательно противопоставлял полученный опыт "второго" с тем, который у меня был получен здесь.
И постепенно, очень медленно, очень неуверенно, в каждой имеющейся ситуации у меня стало два выбора. Нет, не так, не в каждой. Сначала два выбора стали появляться в сильно критических ситуациях. В ситуациях большого напряжения. Под ситуациями я, конечно, имею в виду моменты столкновения с другими людьми. Потому что без людей у меня вообще не было проблемы выбора - второй, конечно.
(Как я там написал только что в предыдущем постинге: если бы окружающие не унижали, не оскорбляли, если бы их вообще не было - я был бы золото, а не тот я, в кого они меня постоянно превращают. Юмор ситуации был в том, что в данном случае это было буквально. Я не мог удержаться в себе-втором, когда общался с другими людьми. Почти со всеми и почти всегда.)
Я очень хорошо помню первый раз осознания этого выбора. Я попытался пойти на терапию, начал встречи, ездил на них за город, то есть полтора часа в одну сторону. Там все шло не совсем туда, куда мне хотелось бы, терапевт явно имел в виду разбираться со мной-первым, а мне нужно было - с обоими. И так случилось, что я неверно понял назначенный час и опоздал на сорок пять минут.
Меня отчитали. Мне сказали: ну, сам виноват. Мне сказали: я прождала вас полчаса, больше не стала.
И вот тут я раздвоился. Прямо посреди телефонного разговора. Я-первый рыдал, повторял, что правда же сам виноват, да еще и подвел человека. Я-второй спрашивал себя - ну хорошо, во-первых, это могло случиться с кем угодно, почему такая странная формулировка, будто я действительно должен чувствовать вину. Во-вторых, если я сейчас скажу - мне очень жаль, что вы потеряли полчаса, а я - три, потому что на дорогу туда и обратно, то вот интересно, вы вынетесь из роли моей родительницы и скажете мне хоть слово сочувствия?
Я играл роль виноватого ребенка - мой терапевт играл роль сердитого родителя. Никакого отношения к реальности это не имело. В реальности я потерял три часа и недоумевал, почему человек, к которому я ехал, не стал мне звонить через пятнадцать минут задержки  и спрашивать, не случилось ли со мной чего. Вот это была объективная реальность. А рыдающий ребенок, который опять кругом виноват, о котором, разумеется, никто никогда не будет беспокоиться, опоздай он хоть на час - была та самая субъективная реальность травматика, о которой идет речь.

С этого случая я очень старался "раздвоить" все ситуации, которые меня пугали, которые были мне неприятны или, наоборот, слишком хороши для лентяя и тупицы.
Но у меня ничего бы не получилось, не будь у меня второй памяти. Второй личности, которая тоже имела свою немалую травму, смерть родителей была очень серьезным ударом, но бесконечного унижения, вранья, давления и отмены значимости всего того, что он делал - этого с ним не было никогда.
И поскольку мне есть с чем сравнивать, я точно могу сказать - бытовая, растянутая во времени травма хуже. Она деформирует личность, человек забывает, что вообще можно как-то иначе, отменяет как можно больше потребностей - потому что знает, что такое отказ в них. Не отказ от них своей волей и решением - а отказ в них свыше, причем с суждением "ты недостоин".

При этом набор памяти шел и шел. Тот случай с терапевтом дал мне мысль по возможности "пройтись" по еще торчащим узловым точкам, тем местам, откуда я-первый убегал с криком "я сам виноват". Их оказалось довольно много, и вот тогда я начал спускаться по ним, как по звеньям якорной цепи, в мутную воду, чтобы добраться до якоря, торчащего в илистом дне, и выдернуть его наконец уже, чтобы корабль поплыл. Это заняло довольно много времени - и дало новый источник ощущения "невыносимо", конечно же. И опять шла память.
И в какой-то момент я обнаружил, что больше не использую людей как источник невыносимости. Не говоря уже о том, что к тому времени у меня появился опыт близких отношений не на острие отрицательных эмоций, а на спокойном принятии, на "дружище, какое счастье, что". И выяснилось, что неважен знак эмоций, важна их интенсивность.
Один из самых сильных случаев состояния "я сейчас разорвусь" - и память в образовавшуюся щель, потоком память и ощущение настоящего себя - я получил в Венеции, стоя по колено в воде на площади Святого Марка.

Было несколько лет "подвешенности", когда раскачивать окружающих на состояние "невыносимо" уже не позволяло наличие понимания, что это ведет к ретвравматизации, а туда я больше не хочу, но никакого другого способа получать сильные эмоции еще не было. Опять-таки, если бы не моя вторая память - и память о сильнейших эмоциях на совершенно других почвах, - я не смог бы выдержать этот подвис, потому что упадок сил был очень большой. Это между тридцатью восемью и сорока.
Было несколько лет - между семнадцатью и двадцатью двумя, - которые, покажи меня кто в тот момент специалисту, полагаю, расценил бы как шизофрению. Меня спас только тотальный контроль, я вообще контрол-фрик во-первых, во-вторых - никогда не схожу с ума, не обеспечив себе комнату с мягкими стенами. Меня мучали голоса в голове, одни и те же сцены всеобщей гибели, как закольцованная пленка, я был почти неадекватен в то время, когда позволял себе "отплыть", но практически все это время я был у кого-то на виду. И даже спал в проходных комнатах или большой компанией на полу на расстеленных матрасах (с байками до трех ночи, разумеется.)
А потом я решил все-таки попробовать вытащить себя сюда наружу, сделать "вторую" личность - "первой",  то есть это я сейчас так думаю, что это было что-то вроде решения, во всяком случае я точно решил не кончать с собой ни в коем случае. А раз уж я решаю жить, то решаю это как следует.
Но, похоже, что вся моя жизнь здесь подчинена этому желанию. Я тащил наружу и приспосабливал здесь свою память всеми силами и всеми способами, какие у меня были. Т. говорит, что я скорее использовал травму, потому что здесь была травма - было бы что-то еще, я использовал бы что-то еще.
Я же думаю, что использовал одну травму, чтобы добраться до другой.
И прожить обе, если уж на то пошло. Два моих детства тотально противоречат одно другому. Я-второй был совершенно убежден, что лучше уж любые родители, чем мертвые. Примерно тридцать лет жизни я узнавал, какими могут быть любые родители. После чего вздохнул и взялся разбираться со своими мертвыми. Даже мертвые любящие родители - это гораздо, гораздо лучше, чем живые любые.

В последнее время очень много вокруг меня о смысле жизни, о том, как он должен выглядеть, чтобы его чуять и ощущать, а не просто верить в него или вычислять умозрительно.
Не уверен, что именно я могу ответить на этот вопрос, то есть я-то могу, но вряд ли мой ответ годится кому-то за пределами Семьи.
Но здесь у меня человеческое тело, конструкция хрупкая до безобразия. Я вижу, как легко сделать из него очаг боли, что физической, что эмоциональной, причем острой боли. Очаг силы из него сделать куда труднее. Но даже если он сделан - это никак не отменяет боли. Помогает с ней жить - да. Практически игнорировать. Превращает в нечто малосущественное по большому счету. По малому счету - ну, да, быстро устаешь, глотаешь обезболивающее, становишься сдержаннее в жестах.
И все равно постоянно чувствуешь слабость, шаткость всей конструкции, ее уязвимость во всех смыслах. Этот дом рушится с каждым днем. Никакое умозрительное построение, по-моему, не в состоянии перевесить того факта, что деятельность человеческая - бессмысленна, по большому счету никому не нужна, кроме него самого - да и то, очень недолгий период.

Я ничего не смог пронести сюда из домашнего, ничего из того, чем мы пользуемся каждый день; те странные отблески, которые здесь называются магией - не в счет, я не могу к этому относиться всерьез, это всего-навсего чуть-чуть больше того, чего любой человек может добиться правильным направлением дыхания и намерения.
Не имея здесь ни одного инструмента из тех, которыми дома добывается смысл жизни, - я ведь, вроде бы, должен быть его лишен, верно? Но кое-что остается здесь совершенно таким же, как дома. И это - эмоции и соприкосновение.
Точно так же я  здесь люблю и точно так же тоскую, точно так же радуюсь, точно так же несу это все тем, с кем хочу разделить - города это, люди или звери, совершенно неважно.
Это единственная вещь, которая общая абсолютно для всех, пресловутая любовь, как говорил один несчастный волшебник, и дело даже не в том, что это такая уж невероятная сила, а в том, что это - действительно всеобщий знаменатель, неважно, человек ты или ангел, обладаешь ты хрупкой тленной плотью, которая рушится каждый день (и поджег этот дом, о да) - или неразрушимым светом вместо тела.
И мне кажется, смысл жизни и должен быть в чем-то таком, что доступно каждому, действительно каждому, иначе начинаются рассуждения о достойных и недостойных, более талантливых и менее, и так далее.
Хотя, конечно, не так-то просто человеку согласиться с тем, что его уникальный смысл жизни находится в том, что дано всем без исключения. Но вот именно сейчас, записывая это все, я подумал, что не так-то просто ему согласиться только тогда, когда он не может добраться до этого внутри себя, а проявления любви снаружи видит убогими и жалкими.
Хрупкость конструкции может проявляться самыми разными способами.

Пытаюсь разобраться, что к чему.
Недавно говорили, обозначая состояния жизни рядом с кем-то: похоже, я не различаю состояний влюбленности и любви. Это вот острое, всегда не столько болезненное, а... с ощущением близкого отказа по всем значимым точкам, не знаю, как это объяснить, "сердце пропускает удар", но ведь не только оно. Очень горячо за глазами и в затылке, в животе - тягучий, обморочный узел, сердце - да, сердце стоит, как будто думает, что ему делать дальше. Острое состояние, очень живое, огромный приток энергии, хотя выглядит - как сильнейший расход. "Счастье мое было так велико, что ослабляло меня, как рана" - самое точное из всех определений, какое я знаю. Что-то близкое к экстазу, наверное. Никогда в нем не был, всегда в нем нахожусь.
Вот это и только это у меня есть к тем, кто вообще способен вызывать во мне сильный и захватывающий интерес. При этом я не могу сказать, что кто-то (стоп, здесь нужно внести поправку: и что-то тоже) вызывает у меня слабый интерес, ощущения всегда близки к предельным, вопрос в продолжительности.
Очень легко вызвать мой интерес, очень тяжело его удержать.
Говорить о людях очень сложно, о городах проще. У меня роман с Венецией, это источник - всегда - невероятной силы и невероятной слабости, каждый день к вечеру я падаю совершенно опустошенным, каждое утро подскакиваю в непривычную для себя рань и снова несусь по узким улицам и мостам, моя влюбленность больше похожа на одержимость, но по-другому я все равно не умею.
Когда я последний раз сидел на набережной и смотрел на закат, не в силах оторваться от зарева, звука, запаха - я думал о том, что понимаю, почему в этом городе изначально было столько казино, публичных домов и очень быстрых смертей. Потому что каким-то образом нужно отвлекаться от закатов, куда-то стравливать это невыносимое чувство - в азарт, в похоть, в эрос и танатос, хоть куда-нибудь, не то взорвешься. Люди на самом деле куда чувствительнее, чем они сами о себе готовы думать. 

Считается, что нечто подобное - это влюбленность, а потом она проходит, либо бесследно, либо переходит в любовь. И во влюбленности ты не видишь партнера, а видишь свое чувство к нему, тогда как любовь - это умение слушать, впитывать, молчать вместе.
Слушать, впитывать, молчать вместе - с острой, почти непереносимой нежностью, с бесконечной радостью от того, что вот это, ужасное, невыносимое, со всеми своими кошмарными недостатками и не менее кошмарными достоинствами, существует в мире, - бьется, грустит, радуется, болеет, носится под синим небом, спит в лунном свете, впитывает весьмир - и разбрызгивает его обратно миллионами отражений, все тот же мир, но пропущенный через уникальное, до чертиков интересное "я", и тем меняет реальность, и еще эта реальность несомненно меняется тем, что я за всем этим наблюдаю и точно так же раскидываю отражения, они множатся и пересекаются, сами с собой, друг с другом, - с бесконечной радостью от всего этого. И за глазами и в затылке горячо, в животе - узел, а в грудной клетке так тесно, что сердцу не повернуться.
Я не знаю, как это называется. Все равно ничего другого у меня нет. Всегда предел, всегда бесконечная сила и бесконечная слабость, и вряд ли я смогу что-нибудь с этим сделать. Да и захочу вряд ли - мне нравится.