Вопрос: а что ты (и откуда) знаешь об остальных Аранах? Кто больше всего впечатлил?
Прежде всего - откуда.
В нашей библиотеке - огромное собрание личных дневников всей семьи. У нас вообще принято писать дневники, это делают все взрослые, и это не просто обычай, а - способ соприкоснуться с Летописью, как личное оружие - способ соприкоснуться с Рапирой, и все ювелирные шедевры, которые носят на голове - способ соприкоснуться с Венцом, но это отдельно нужно расписать, не сейчас.
Дневники пишут всю жизнь, это достояние каждой отдельной семьи, соответственно, и читать их могут только те, кому они "открыты". Есть личные дневники, а есть - записи, адресованные кому-то конкретному, и "Письма к младшему сыну" - именно такой дневник, отец оставил его лично мне, и уже я решал, кто, кроме меня, может их читать.
У меня, конечно, на первом месте родители - прежде всего потому, что я знал их и вырос в их тени.
По ощущению они были очень разные - но, возможно, очень разными они были со мной. Они и занимались мной - отдельно. Я либо проводил время с мамой, либо - с отцом, потому что когда они были вместе, очень чувствовалось, что все остальное - постольку поскольку, мне время от времени разрешалось быть рядом с ними обоими, и это всегда было именно "быть рядом". Они никогда не разговаривали друг с другом, общение у них проходило на другом уровне, но находиться внутри их слившихся контуров само по себе было огромным удовольствием, я тоже никогда не подавал голос в таких посиделках (или прогулках), это просто не ощущалось необходимым.
А вот по отдельности - мы и болтали, и смеялись, и вели серьезные разговоры.
Мама оживляла все, с чем соприкасалась. Она втыкала в землю сухой прутик – и он прорастал. Она знала язык всех живых тварей на свете, могла говорить с кем угодно, втягивать его (их) в те игры, в которые играла со мной. Она могла заставить зазвучать любой предмет, заставить росу взлететь стаей светляков, цвет поменяться со звуком, а звук – со вкусом, а когда она играла на своей малой арфе, к ней сползалось все живое и даже деревья подбирались немного ближе.
Она научила меня извлекать мелодию из любых сочетаний – например, мокрый лист, солнечный свет, обрывки морской пены и большая морская ракушка. Она научила меня кормить этими мелодиями рыб, в полнолуние в тихие ночи, и тогда они всплывали к поверхности, как узоры в калейдоскопе – луна отражалась от их чешуи, и на поверхности моря возникали бесконечные подвижные картины, перетекающие одна в другую.
Она показала мне, как смеются деревья, когда зацветают – каждая гроздь цветов как взрыв смеха. Как горы осенью пьют низко летящие облака, особенно на закате, и передают их деревьям и кустам, и расцвечиваются красным и золотым, с лиловыми тенями в складках. Она подружила меня с горными вивернами и научила меняться с ними полезными штуками на драгоценные камни. Искать медовые гнезда и договариваться с пчелами, чтобы они отдали часть меда. И много, много еще других маленьких, домашних чудес. У отца чудеса были в большом, у нее – в малом, в каждой капле и в каждой песне кузнечика.
Мама учила наделять голосом и вносить свою тень, отоц учил совершенно противоположному.
Он учил не вмешиваться или вмешиваться как можно позже, во всяком случае, не раньше, чем услышишь голос всего мира внутри себя. (Став постарше, я понял, что это вообще легло в основу моего способа принятия решений.)
Он брал меня в миры, где сознанием обладали вода, деревья или камни, или вода, или весь мир целиком. Думаю, он нарочно избегал, условно говоря антропоморфных миров - было понятно, что на них я и сам насмотрюсь. Он учил слушать голос воды - всей поверхностью тела, и у воды были разные голоса на кончиках пальцев, в волосах и на поверхности раскрытых глаз, и разная скорость речи, если это можно так назвать. Он учил слушать голос камня - как тихую вибрацию всех пустот собственного тела - в резонанс со строением и наполнением камня (с точки зрения моего тела, гораздо более неоднородного, полного воздуха и воды, камни звучали очень громко, хотя с их точки зрения - говорили почти шепотом). Воспринимать деревья как два постоянных потока вверх и вниз, текущих прямо через тебя сквозь все видимые и невидимые поры.
Рядом с ним у меня всегда возникала в голове одна и та же картина: огромный грозовой фронт на все небо - и подсвеченные силуэты на его фоне - до слепоты белые птицы, сияющая трава, россыпи бликов. Он всегда старался соблюдать телесность, которую принял, чтобы быть рядом со мной, но все равно казался гораздо выше собственного тела. Если появление рядом со мной Глэрио я чуял по тому, что приходил в состояние восторженной готовности сделать все, что мне сейчас скажут, то о присутствии отца я всегда знал собственным телом, буквально чуял загривком. И явственным запахом озона. И слабым, но верным намеком на радугу где-то поблизости. А иногда и не намеком, если он был в особенно хорошем настроении.
В тех мирах, в которые он меня водил, мы проводили гораздо больше времени, чем проходило дома - можно было прожить целый сезон в выбранном мире и вернуться к обеду. Он вообще очень вольно обращался со временем, по всем нашим срокам с его первого ухода прошло несколько сотен тысяч лет, половина жизни одного поколения, а по его личному времени - даже не могу представить, сколько. Однажды он взял меня в мир, который сотворил сам, несколько миллионов лет назад, и это был мир живого ветра. Земля там дышала под ногами, а ветер был везде - во множестве тел одновременно, и совсем не по принципу просто движения воздуха под давлением или перепадом температур. Я до сих пор могу сравнить это только с дном теплого моря, на котором ты стоишь, а мимо тебя, над тобой и сквозь тебя на разной скорости проходят тени - быстрые косяки мелких рыб и медленные туши огромных китов, и все это - был один и тот же ветер, но это был его способ говорить, я даже каким-то образом понимал эти истории, но понял, что дышал чем угодно, только не легкими, когда уже ушел оттуда.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
