27 ноября

Болен.
Все-таки свалился, хотя был очень осторожен, причем опять классически - просто отказывает тело. Не хочу, говорит, ну вас всех, дайте хоть немного пожалеть себя в углу.
Под веками - по столовой ложке песка, голова болит невыносимо, горло дерет и сохнет, из тела как будто вынули все кости и напихали взамен ржавой арматуры. Что бы я ни дал за такое лет эдак тридцать назад. А сейчас - ну, когда мне все это? Неделя будет очень плотной, не менее плотными должны были быть выходные, а так - только большую запись доделал и то потому, что уже куча заметок была, только оформить.
Правда, очень рад, что доделал. С весны собирался, все не шло, откладывал так и эдак.
Ну вот хотя бы тебе написать, все равно лежу с ноутбуком.

У меня от поездки осталось еще некоторое количество записей.
И вот что выходит. Так получилось, что между шестью и семью годами здешнего ребенка, который еще только мог бы быть мной (а мог бы, может быть, и не быть, как я понимаю, но теперь-то все уже случилось), этого самого ребенка прямым образом учили быть одному. Выучили. После чего в семье случилось что-то вроде помешательства - видимо, тот самый срок в семь лет, кризисный для семьи. Достучаться до кого-либо было невозможно, я видел их полчаса перед школой и два часа после нее. Одна зима была какая-то совсем безумная, у меня не было ключей от квартиры, и я до последнего сидел на продленке, уже и в школе свет гасили, нас выгоняли "гулять" на школьный двор, и я хорошо помню, как высматривал свет в окнах квартиры, их было отлично видно - как загорится, можно идти. И это сейчас я понимаю, что тем учителям, что вели продленку, приходилось ждать вместе со мной, все-таки первый-второй класс, поди отпусти такого малька. А тогда мне казалось - ну так и так, что ж поделаешь.
И только теперь я начинаю понимать, почему мне никто никогда не верил, если я что-то говорил о себе. Не может этого быть, чтобы ребенок сидел в темном дворе зимой, пинал портфель и ждал, когда придут, чтобы впустить в дом. Чтобы невозможно было решить проблему с ключами. Так не делают, говорят мне теперь, ну, если ребенок теряет ключи, что-то придумывается, соседка, что ли.
А если до родителей каким-то образом доходило, что я говорю - да вот, сижу, дома-то нет никого, и я даже не про всех знаю, где они, мама, знаю, на работе, бабушка - в больнице, а где папа - неизвестно, не знаю. Ого-го, как мне влетало. И поминалось потом, с возмущением, как же можно так врать!
Я очень долго не мог понять, почему это называется "врать", но на всякий случай перестал говорить кому-либо что-либо. И еще научился выдумывать с беспечным видом подходящее, над чем люди не станут задумываться, а правда ли это. Я вот отлично помню, что когда начал гулять школу в четвертом классе, просто с утра уезжал на Черную речку в ДПШ, и шел прямо в зоологический кружок, там всегда нужны были руки. И не меньше года там все были уверены, что я учусь во вторую смену. В середине дня я собирался и уходил на изостудию. И там все знали, что я только что из школы. Виртуоз, ty vole.
"Я вообще ничем не могу это объяснить, кроме того, что ты там присутствовал с самого начала", - сказала мне на все это М.
И похоже, что так. Потому что как только я научился быть один, прятаться и врать, пошла раскрываться память, и даже если поначалу все это выглядело сказочно-героически, то как еще, спрашивается, мог это адаптировать ребенок одиннадцати лет?
И все равно,  занятно. Если смотреть из сейчас, можно действительно выстроить режиссуру, иначе не назовешь. Ну вот еще: до тех пор, пока я окончательно не избавился от того имени, которое мне записали в свидетельстве о рождении, а это случилось в 98-м, я не мог запустить ни один проект крупнее переводов или писания под псевдонимом. Либо сразу, либо в последний момент что-то срывалось, книжки не выходили, исчезали люди. Но как только я смог ставить в качестве подписи свои инициалы - A. S. - все немедленно задвигалось, в двухтысячном состоялась персоналка, пошли тексты.
Очень это все... занимательно, мягко говоря.

А между тем, на солнце сегодня было не меньше двенадцати тепла, в парке носились дети и собаки, а я лежу с тяжелой головой и бездельничаю. И это очень, очень печально, может, хоть завтра будет не хуже, очень хочу на солнце.
И гиацинты проклюнулись все до единого, вот-вот цветоносы вылезут.