1 февраля

[three_is_one]

Стоило выдать наружу даже не то чтобы запрос, а некоторое сомнение "а не будет ли годным и полезным время от времени работать с чем-то, что имеет конкретные сроки и конкретного заказчика" - и сначала появился этот календарь с ангелами, а сегодня неожиданно - предложение переводить, и то, что я этому обрадовался, говорит даже больше, чем то, что я вообще начал думать в сторону проектов, имеющих конкретные сроки.
Сегодня сказано было хорошо (давним знакомым) - когда устраиваешь порядок внутри себя, не ожидай, что порядок снаружи появится сам собой, в это тоже приходится вкладывать силы.
Но фокус этот прекрасен тем, что появляется потребность в порядке снаружи, причем таком, о котором ты даже не думал, когда затевал все это - покажи тебе кто такой ряд заранеее, такую последовательность, такое мироустройство - ты никогда не связал бы его с собой из того состояния внутреннего хаоса, в котором был.

Для того, чтобы мир заговорил с тобой, нужно начать что-то делать наружу.

Я, между прочим, ошибся, когда сказал, что почти не пользуюсь кано. Кофе я варю каждый день, бывают дни, когда я стараюсь не наступать на трещины, и уж почти всегда я меняю кольца, когда меняю деятельность. Но мне нужно было сделать усилие, чтобы вспомнить об этом - потому что оно уже все как прибирать дом, как чистить зубы на ночь и гладить рубашки. Не ритуал, а некий элемент механизации, во всяком случае, значения ритуала я этому всему, конечно, не придаю.
Спросил тут Т. - как ты думаешь, имеет смысл расписать в лицевом изготовление простейшего инструмента? Чтобы с конкретной функцией, с привязкой к конкретной последовательности действий. В крайнем случае, сказал я, тот, что я распишу, перестанет работать, ну так будет новый.
Не нужно этого делать, сказала она, ты этим не добьешься того, что люди будут придумывать свои. Они будут воспроизводить твой, он не будет работать, и получится, что это будет заявка "а у меня он, знаете ли, работает". Нехорошо получится.
Вот она всегда знает, если нехорошо получится, я этого никогда не держу в голове, не могу себе представить.
Понимаешь? Она - знает, что раздражает, что выглядит как пафос, как неуместность, как поза. А я - не знаю, не чувствую. Мне никогда это не было нужно - знать подобные вещи.

Совсем чуть-чуть разобрался с этим вот человеческим страхом - полностью переделав свой инструмент эмпатии, то есть хорошо еще, если наизнанку не вывернув - да, я теперь могу воспринимать человеческий страх и человеческую боль, и сомнения, и обиду. Может быть, очень поверхностно, но могу, и это уже кое-что, потому что раньше мне все время казалось, что они просто никогда не делают того, о чем постоянно говорят. Или делают не так. Или тогда, когда уже поздно. И поэтому можно не придавать значения ни тому, что они говорят, ни тому, что они делают, а просто испытывать нежность (или не испытывать, это уж как повезет).

Ну вот когда понимаешь (чувствуешь), то можно уже испытывать не только нежность, но иногда и гордость - владей мною хоть одна десятая таких эмоций, я бы не сдвинулся с места, я создал бы реальность, в которой повис бы в этих чувствах, как муха в янтаре. А они - делают. Идут и делают.
Это, видимо, присуще именно человеку, поступать вопреки своему огромному страху, огромному смятению, бесконечной оставленности.

Раз за разом меня это поражает в людях - и я абсолютно готов простить всем тем, кто не может сдвинуться от страха, смятения и оставленности. Гордыня моя велика, но не ненасытна.
Но не попади я сюда, я узнал бы все это очень нескоро, а мне, видимо, нужно было побыстрее.

Я-то всегда поступал в полном соответствии со своим страхом, смятением, оставленностью - и ты прекрасно знаешь, во что это выливалось, мне нельзя испытывать такие эмоции, просто потому, что этот мир все-таки хорош и его будет очень жаль, если ему придется соответствовать таким моим эмоциям. Или - меня, если мы не сойдемся в эмоциональном ряде. Я немного язвлю, но совсем немного, в этой шутке больше шутки, чем сарказма.
А люди - удивительные существа - они чувствуют страх, боль, собственную смертность, и очень редко на самом деле поступают в соответствии тому, что чувствуют.
Они говорят - хочу умереть, но при этом не умирают. Я думал - просто дело в том, что не хотят. Так ничего подобного. Хотят. Еще как. Но при этом - живут. А некоторые при этом еще и делают музыку, свет, цвет - все, что угодно.
Они говорят - я боюсь, что. Я боюсь, что заболею раком. Старшие мои, я и месяца не смог бы жить с таким страхом. Я уже заболел бы и перестал бояться. Или перестал бы бояться, не заболевая - когда заболею, тогда испугаюсь. Впрочем, тогда-то чего.

Ты отлично знаешь, что я сделал, столкнувшись с единственным своим страхом - я пошел и сделал то, чего боялся. И знаешь, мне все больше и больше нравится, что получилось.
Я не знаю, что это. Может быть, детство. Ведь отец боялся, я хорошо это теперь понимаю. Это, видимо, какой-то совершенно недоступный мне вид эмпатии, который приходит с возрастом и Потоком - и, кажется, я не могу назвать это страхом. Печаль, тоска, чувство, которое испытываешь, страдая за того, кто страдает один, часто - далеко впереди или позади твоего пространства-времени. И ничем, почти ничем не можешь ему помочь, потому что ты знаешь, а он нет, и даже если попробуешь передать это знание, ему еще не будет места, куда лечь, не будет времени-пространства.
У нас наверняка есть название этому состоянию сопереживания, любви, бессилия и держания одновременно. Только я не могу вспомнить это слово. Может быть, это и есть страх, все остальное можно назвать испугом.

Я потихоньку найду все потерянные имена. Я начинаю понимать, и одновременно начинаю прощать, а прощать в нашем случае - отменять свое некогда твердое "я не буду принимать в этом участия". В нашем случае прощать - это идти в прошлое и позволять всему тому, с чем не мог согласиться, придти и владеть тобой безраздельно и радостно.
И все же отец очень часто был печален, и мне больно об этом думать. Все равно что задыхаться на ледяном ветру.
А подумать о том, каково там тебе с моим решением "я поду и посмотрю на то, чего так боюсь" - я все еще вообще не могу. У меня начинает отказывать все - дыхание, сердце, зрение и слух. Просто отключаться, как при полной перегрузке. Было бы это просто больно - я держал бы это при себе столько, сколько смог.

Книжки. Вот что. Как только превращаешь реальность в литературу - все равно что уходишь в сновидческую реальность. При условии "это все может быть игрой или только словами" человек в состоянии пребывать в контакте с теми вещами, которые при других обстоятельствах кажутся ему невыносимыми, возмутительными, оскорбляющими и унижающими лично его и человеческий род в целом.
Опять же к вопросу о том, зачем здесь нужна литература.
И к вопросу о том, почему дома ее в таком виде не существует.