11 июня

[three_is_one]

Так, что же мы имеем. Имеем мы вот что. Я, в момент усталости и наложения старого, детского «невыносимо» на новое «очень скучаю», инкапсулирую кусок себя, основной вектор которого – отвержение. И высылаю куда придется. И разумеется, это ребенок, потому что только ребенок, не обладая понятием времени и устоявшихся границ себя (они могут очень сильно колебаться во всех планах по мере того, как эти планы «пробуются» и осваиваются; в сущности, неустоявшиеся границы – условие благополучия ребенка, равно как и отсутствие понятия времени), может настолько целиком погружаться в эмоцию. Я не мог сам пережить это погружение, мне это представлялось неприемлемым, прежде всего по отношению к тебе – детская травма детской травмой, но старший прав всегда, если мне кажется, что он не прав, это означает, что я чего-то не знаю.

(При этом вот то самое, что я инкапсулировал, вопило очень громко, что я в таком случае не знаю очень много. И да, так оно и было, но вынести это было тяжело. Мы вчера посмотрели «King's speech». «Я сын короля и брат короля, и то, о чем вы мне предлагаете думать – измена!» Вот именно. Я думал не о тебе, я думал о себе-ребенке, которого воспитывали совершенно конкретным способом. И думать при этом, что твой Король и старший – не прав, было хуже всего, даже хуже того, что ты чем-то провинился до такой степени, что тебя отвергают. Безвыходное, в сущности, положение. Тут не только заикой станешь.)

Я не мог думать о том, что меня оставил ты – я же знал, что это неправда, - но я сильно скучал. И думал о том, что меня (и тебя, если уж на то пошло) оставил отец, - но тут очень быстро накатывало такое, что уж лучше бы я думал о тебе, в конце концов, мы с тобой всегда как-то разбирались.
И я изолировал это «накатывает» и выслал. В никуда, избавился. Извиняет меня отчасти только то, что подобных прецедентов, кажется, не было. Хотя вообще-то я мог бы немного подумать и сообразить, что где-то это семя прорастет, как прорастает все, что только исходит от нас, хорошее или дурное, неважно, важно, что оно наделено жаждой жить и выжить.
Что здесь получилось. Здесь получился ребенок, чья судьба – быть отвергнутым. Более того, как я понимаю, это уже не в первый раз. Если (когда) я буду писать все это, я сведу этих детей, но я точно знаю, и уже давно, что есть по крайней мере еще один, и я полагаю, что это именно тот, которого видел Максим, и в каком где и когда он сейчас – никто не знает. И никто не знает, найду ли его я. Но это забота не на сейчас, сейчас моя забота – здешний кусок.
(Иногда у меня возникает впечатление, что эту технику пытались скопировать. Может быть, ради того, чтобы взять силу. Может быть, со стороны это и выглядит, как деяние силы и ее признак, не знаю. Пытался же Гарт скопировать наши отношения с нашим народом. Все может быть.)
То, что со мной потом было дома – ты и так знаешь. Гораздо интереснее, что было здесь. Этот отвергнутый нашел себе тело, поселился и начал плести судьбу. Не было никого, кто бы от него не отказался. Даже те, кто его принимали, натыкались на такое количество упрямства, истерики, высокомерия и злости, что время от времени говорили «хватит с нас!» Разумеется, это танго всегда было на двоих (или сколько народу в этом участвовало). И это было абсолютно приемлемо, это погружало в пучину отчаянья и нежелания жить, и это было то, что хотелось проживать снова и снова – такова была природа этого существа.
Но одновременно он был Аран. И тогда, когда мы с тобой были мертвы оба, он был здесь жив. Он держался совершенно непонятно на чем, но он был жив. Я был жив. Здесь. В полном отчаяньи – но жив.
Когда стало понятно, что существует «где и когда», где мы все выжили, видимо, стало немного легче. Когда оно в принципе стало возможно. Мое горе все еще искало себе поводов умереть (и пережить их), но уже не так рьяно. Наша связь, которая обоих сводила с ума, оказалась полезной и востребованной. И тут случилось то, что случилось.
(Я сейчас думаю, что так или иначе этот пузырь бы взорвался. Но нужно еще учесть то, что иначе он мог бы разрешиться изъятием этого куска и, соответственно, смертью его физического тела. А тут уже набралось некоторое количество народу, которое было резко против.)
Случился опыт не отвергания, а полного «я хочу, я требую, чтобы вот этого не было». Этот опыт он не звал, этого опыта он не хотел, и переживать его не хотел тоже. И повел себя именно так, как должны вести себя дети –
«Прежде, чем Агата успевает прийти в себя, встать на ноги и обругать бесенка, на чем свет стоит, он пронзительно и победно кричит:
- Папа!!! Папа!!! Папа!!!
И вдруг в лесу становится очень тихо.»
В этом лесу стало очень тихо. Когда я тут явился целиком, первое, что мне очень захотелось сделать – это выдать всем участвующим по первое число. Мой здешний ребенок, наверное, еще никогда так не получал. Ни от кого. Зато он хорошо знал, как себя вести, когда твой взрослый объясняет тебе, что ты – последний поросенок. Он этому, если уж на то пошло, всю жизнь здесь учился, и место, прямо скажем, очень подходящее для такой учебы. Поэтому поросенок получился очень наглядный. Я очень долго смотрел на это все, не в силах признать, что это – тоже я. Мне гораздо проще было считать это все – человеком, потому что человеку позволительно быть последним поросенком.
Но точно так же это позволительно ребенку, который так и не вырос. Извиваться и кричать так, как будто тебя жарят заживо, потому что ты – вечный голод.

Ну, я могу сказать тебе – уф, кажется, все нашлись и наревелись всласть. Теперь мне нужно немного оглядеться и понять, что я хочу делать дальше, хотя приблизительно я это уже понимаю. Начало поисков второго мальчика можно класть прямо отсюда, не повредит. Для этого здесь есть литература. Это во-первых. Во-вторых, кажется, я все-таки намерен устроится здесь с максимальным комфортом.
Знаешь, ужасно смешно думать о том, что ребенка нужно было вывезти из Питера, чтобы нормально поговорить с ним. Там он только плакал.
И вот я еще что подумал, очень забавное. Каким это образом может писать большие хорошие книги или делать большие хорошие картины тот, кто хочет, чтобы его отвергали? Кто везде ищет отвержение? Правильно. Он может делать это разве что в год по чайной ложке и на очень узкий круг. Забавно, правда? Я ведь много раз уже за последнее время спрашивал себя - почему я не могу закончить "Дракона"? До такой степени, что писательство отрезает совсем, напрочь? Не могу и все тут. И картины все тоже - через бешеное "нет".
Очень это все любопытно.